[	Current Location	|	на стуле у компа, где же ещё...	]
[	mood	|	crazy	]

Голос... Окрепший и уставший за триста лет пения. Голос громовержца и прокажённого – Петербурга! - в круге сонма душ – живых и отживших; и - из всех соборов – медный стон от ударов из чрева колоколов. Покровом торжественной полифонии окутывающий собою аритмию гудения машин, спешных шагов прохожих и разговоры ни о чём (словно действительно никто не слышит и не узнаёт). Голос, отражающийся от мумифицированных тел музеев и тёплой волной расплывающийся по тяжело дышащим улицам, сдавленным с боков тисками стен. Такие голоса, должно быть, бывали у органов восемнадцатого века, и – уж совершенно точно – у богов.

Воздух – разорванный крыльями пролетающих птиц, измученный от рассекающих небо, истекающее дождями, проводов. Воздух – требующий неподдельных чудес, потому что всё что меньше – будет плоско, незаметно, затеряно. Чудеса, мутированные до мистики. Рай безумия! – только бы волну – в ладони! – и тогда только здесь и можно дышать, тогда всё другое – либо яд (полно, да не дышится), либо морская вода во время жажды (пустая утончённость - окантовка).  Самый неутолимый максимализм – пресыщен по самое горло бездны – той музыкой, что успевает обогнать разрастающуюся вселенную.

"Любите ли вы уличное пение?" – и снова вместо ответа – отшатнувшаяся в сторону фигура, снова чьи-то глаза – оскалом пустоты. Тем жёстче собственное отражение на влажности асфальта, тем `уже полоска бледнеющих губ, для показного равнодушия сладких от вишнёвого табака, разбавляющего горечь безмолвия. И – спасаться! – прочь от самого себя (авось ноги - почти бесплотные, настолько явно торжествует дух, обгонят мысли!), преследуемый тысячеглазами лицами прижавшихся друг к другу домов,  мечущийся в заключении жёлтых облупленных стен с кровавыми ранами виднеющегося кирпича.

Лабиринты улиц:  дальше – шире, тело – дух, шаг – взмах. Ступени схождения с ума? – о! - восхождения за ум! (только бы голова не кружилась от шаткости реек!). За гранями ума – распахнувшаяся дорога – к тем пространствам галактики, откуда ковшом Большой Медведицы черпают слова для поэзии, где душа – пронзённая остриём – сжимается от бешеного ускорения мысли. Нескончаемые улицы – и неугасаемая надежда найти ту заветную последнюю ступень, с которой один только шаг -  в безумие, чтобы только – одна Душа!

И – петлёй канала Грибоедова – за самое горло, спазмом. Чистилище Петербурга – до месива изнутри, чтобы потом – раскинув прорвавшиеся из лопаток крылья – подброшенной вверх птицей из чьих-то рук – запрокинуть голову, чтобы узреть – Небо.